• Волки или овцы?

    Существовало несколько кошмаров детства. Первый – рыбий жир. Второй – математика. Третий – телеверсии спектаклей Малого театра по Островскому. Бабушка, бывшая актриса, считала, что причащение этим кошмаром – залог моего духовного и физического развития. Бабушка завороженносидела перед маленьким черно-белым экраном телевизора «Зорька-3». Я сидела рядом,обреченно смотрела на бородатых купцов и сдобных помещиц – на пышные юбки, подпоясанныерубахи и булочные лица, с тоской слушала непонятные слова «вексель», «закладная»и недоумевала, с чего бы этим старым толстым теткам вздумалось надеяться на замужество.

    Помню, раздражали говорящие фамилии и фольклорные названия – «Навсякого мудреца довольно простоты», «Старый друг лучше новых двух», «Не в свои санине садись» и тому подобное. Бесили важность, плавность и округлость в движенияхактеров, а также переходящее, как красное знамя, из спектакля в спектакль волжскоеоканье.

    В восьмом классе копилку моей ненависти к Островскому переполнила «Гроза». Не только «бяки»Кабаниха или Дикой, а все и вся, включая Катерину. Ее положительность не подвергаласьсомнению, как, впрочем, и то, что она производила впечатление клинической дуры.Может, ошибочное. Не знаю – не перечитывала. Что, впрочем, не помешало мне написать восторженно-лицемерное вступительное сочинение по «Грозе». Простите меня, дорогие преподаватели:я нагло вас обманула. А о чем еще было писать-то? Все ж лучше, чем «Коммунизм – это молодость мира»!

    Поводом к созданию театра «Мастерская Петра Фоменко» послужил спектакльпо Островскому. А было так: в начале 90-х китайская студентка мастерской Фоменков ГИТИСе Ма Чжен Хун показала на экзамене несколько сцен из пьесы Островского. Использовавнаходки китаянки, в 1992 году Фоменко поставил со своим курсом дипломный спектакль«Волки и овцы». Спустя год этот курс превратился в театр, за несколько лет прославившийи режиссера, и актеров, и в целом Москву. Кстати, имя китаянки до сих пор в афише.А казалось бы, можно и забыть: некоторые светила охотно «забывают» проставить наафишах имя того, кто создал первый вариант спектакля…

    Именно с «Волков и овец» начался триумф Мастерской Петра Фоменков Минске. Я шла туда, исполненная привычной, как цвет глаз, ненависти к Островскому…Ненависть испарилась за пятнадцать минут.

    На сцене происходила игра. Не любовь. Не подлог. Не махинации– любовные и денежные, – а именно игра, которая нравилась не только зрителям, нои – что бывает куда реже – актерам. Самая верная любовь за 16 лет могла бы и поистереться.Не случилось этого. Почему? Может быть, потому что речь идет не о театре, а об общеймастерской, а дружество мастеров – истинно.

    Порой придешь в театр – не обязательно плохой, а иногда и очень хороший – и нутром чуешь: в нем властвует Ее Величество Склока. Театры-серпентарии. В просторечии– гадюшники. Классический пример поведал знакомый режиссер. Пришла к нему актрисаи визжит: «Вы… вы… дали роль этой!… Да у нее же такие груди, что левую она подмышку прячет, а правую надвое корсажем делит, будто это вся ее грудь!»… Но я отвлеклась.А речь о том, что эта ситуация в Мастерской Фоменко непредставима. Хотя бы потому,что ни один (подчеркиваю это красным, выделяю курсивом, пишу на транспаранте и вывешиваюнад театром Янки Купалы, где и проходят фоменковские гастроли), повторяю, ни одинактер не тянет одеяла на себя. Ни одаренная неуемным талантом Галина Тюнина, нитончайшая Полина Кутепова, ни уморительно-трогательный Юрий Степанов (создаетсявпечатление, что с небес ему подмигивает его предшественник – великий Леонов), никто,никто Не Тянет Одеяла На Себя! А это, скажу я вам, такая же редкость, как белыймедведь в Африке.

    Кстати, говорят, за то и любим Островский режиссерами, что каждомуперсонажу, даже эпизодическому, давал возможность блеснуть. В «Волках и овцах» это,например, Клавдий Горецкий (Кирилл Пирогов). Свое искреннее почтение к любому вышестоящемуон выражает тем, что не просто совершает подлости для его удовольствия, но и тем,что просит, буквально молит: «А дозвольте, барин, я за-ради вас подлость сделаю».Ну не умеет человек иначе выражать свои чуйства-с… что ж, как умеет. Самое смешное,что каждый из нас прекрасно понимает – это не гротеск. Это так и есть. Подлостькак подвиг во имя. Кого, чего – неважно. Попросите – сделаем-с. По лучшему разряду-с…

    Игра в классику – священная игра. Поскольку священная – отточеннаядо каких-то невероятно верных и в то же время неожиданных интонаций. Поскольку игра– то завлекающая, захватывающая… Достоверность Островского превращалась в легкую,дымчатую условность театрального действа, оставаясь при этом достоверностью. Абсолютнаячеткость – в абсолютную дымку, не переставая быть четкостью. Как это удается Фоменко– умонепостижимо.

    Самое странное – то, что в спектакле нет ни волков, ни овец. Развечто Мурзавецкая (Мадлен Джабраилова), да и то – не тянет она на полноценную негодяйку.Создается впечатление, что интриги – не что иное, как сенильные шалости одинокойстарушки. Простим: ей недолго осталось до состояния простодушного, очаровательногои трогательного маразма ее соседки Анфусы (замечательная роль Галины Кашковской).

    Вот по пьесе циничная и корыстная Глафира (Галина Тюнина) соблазняеткроткого Лыняева (Юрий Степанов). Она – волк, он – овца. А вот – поди-ка… Живойсоблазн раскачивается на высоко взлетающем над залом гамаке – чудное, лукавое, изящноевидение в сером платьице. И не обманываетего Глафира – все, все выкладывает: мол, я та еще лиса, и некуда от меня бежать,и негде спастись. А он и не хочет – бежать, спасаться. Да счастливец он, уваленьЛыняев (Юрий Степанов), и много ли мужчин в зале, которые бы не позавидовали емув тот миг, когда он – толстый, лысый русский Парис – отдает своей Елене огромноекрасное яблоко? А кто говорит, что за этим должно следовать счастье? Не должно.Так и запомни, Читатель. Счастье – штука недолжная. Спасибо, что заглянуло.

    Или второй «волк» – лощеный Баркасов (Карэн Бадалов). Ох, какон зарится на имущество «овцы» Купавиной – тоненькой, пряменькой, с упрямым подбородком(Полина Кутепова).Только,во-первых, и овца – не овца. При всейчистоте и непорочности (удивительно, что из столь постной особы Кутепова смогласоздать смешной, милый и не внушающий скуки образ) она весьма четко высчитала ценусвоему избраннику. И «командовать парадом» уж точно будет не он… Так что это вовторых:недолго ему «волковать». Все волки. Они же овцы.

    Но главным персонажем спектакля был зритель: «молодняк», отбивающийладони на галерке; «вечнотеатральные» дамы с прямыми спинами (помню их совсем молоденькими– с тех еще пор, когда школьницей начала бегать в театр) и все, все, кто счастливосмеялся и не менее счастливо грустил – благо Фоменко и к грусти дал поводы…

    Еще грустно и «мимо» Фоменко. В антракте я увидела маститого деятеля культуры:красиво закидывая шарф за спину, он торопился прочь. Потом мимо пробежал другойдеятель той же родимой культуры с брезгливым выражением лица. Впрочем, с другимя его и не припомню. Потом просеменил третий, его лик выражал «одну, но пламенную»мысль: видывали мы и получше, а умеем – и подавно… Что ж, как говорится, «у советскихсобственная гордость». Вопрос – на каких дрожжах она возрастает. На ничем не подкрепленномсамомнении? На канувших в Лету достижениях предшественников? Или их приход – лишь«галочка», свидетельствующая о принадлежности к бомонду?

    Я смотрела,как они скрываются в морозной темноте за дверью, и думала о моей студентке Наташе,которая ну никак не могла позволить себе купить билет на этот спектакль. Ничего,Наташа, посмотришь еще. Никуда он не денется, спектакль. Ибо искусство – если оно,конечно, искусство, а не поза голого, хоть и слегка прикрытого регалиями короля– вечно. На наш век хватит.

    Добавить комментарий