• Тургенев ХХI века

    Есть такие слова: они порхают вокруг, навязают на зубах, и сам не замечаешь, как срываются с твоих губ. Одно из таких слов – постмодернизм. Постмодернизмом называют все, чтони попадя: и особый тип философской рефлексии, и умонастроение современности (правда,тянется эта «современность» уже годков сорок), и литературнохудожественное течение,отражающее эту самую современность. Потому под рубрику «постмодернизм» так удобноподвести все, что было создано за последние десятилетия.

    Помнишь, у Гофмана был такой персонаж – Крошка Цахес, славный тем,что заслуги и достоинства окружающих приписывались ему? Так и постмодернизм, в который«запихивают» все – от художников, лающих по-собачьи, до Довлатова и Петрушевской.Постмодернизм удобен, поскольку «всеяден» и растягивается до необходимого размерав соответствии с насущными целями.

    Признаюсь тебе, Читатель: в чем я не уверена – так это в существовании постмодернизма. Позвольте, а как же знаменитые тезисы о смерти автора,об интертексте, о гипертексте, о мире как тексте, о плюрализме, об иронии? Увы,и до «теоретиков постмодерна» об этом не говорил только ленивый… Что же тогда принеспостмодернизм? Ярлык. Нам ведь непременно надо нашить на все, что под руку попадется,красочный «лейбл». И лучше бы, чтобы название кончалось на «изм». Зачем? А так…красивенько.

    Конечно, я утрирую, довольно сильно и вполне сознательно: среди тех,кто называл себя постмодернистами, – Фуко, Ролан Барт, Умберто Эко… Каждый из нихтворил (а Эко еще творит – дай ему Бог здоровья!) в своей концепции, порождал мысль– каждый свою. Впрочем, «концепция» в постмодернизме – слово неприличное, от негопопахивает точностью, законченностью, научностью. Куда более популярно словцо «дискурс».Оно настолько вошло в моду, что обладающие чувством юмора прибавляют к нему извинение:«Прошу прощения, дискурс». А московский социолог и культуролог Леонид Резниченкокак-то сказал мне о том, что надо бы завести «Дискурсионное бюро» и при нем «дискурсоводов».В приципе, в этом слове тоже ничего плохого нет, изначально оно даже имело смысл.Есть дискурс эпохи – то, о чем говорят, и то, как об этом «чем-то» говорят. Естьдискурс автора – то, о чем, и то, как он говорит.

    Вопрос в том, что и как… И вот тут мы сталкиваемся с главным тезисомпостмодернизма: «Все дозволено». Дозволено, чтобы все говорили по-своему, по-разному(спасибо за разрешение, но разве Толстой, Чехов и Достоевский говорили одинаково?А ведь они, бедные, и слыхом не слыхивали о постмодернизме). Еще хорошо бы, чтобымассовое мешалось с элитарным – блестящая идея У. Эко, им же и реализованная в«Имени Розы» (не путать с одноименным фильмом: в нем царствует первое). Кроме него,мало кому удалось. Кстати, теоретики постмодерна то и дело нарушают этот тезис,оснащая тексты зубодробительным языком, который превращает их в самопародию. Ещехорошо бы задействовать разные культурные эпохи, их, прошу прощения, дискурсы. Чтоеще? А, еще нет «святых» и «несвятых» тем, нет главных и второстепенных линий –потому что таким образом автор учит читателя жить, а читатель должен жить сам. Моветономявляются и попытки додумывать линии сюжета до конца – пусть читатель сам додумывает.А ежели не хочет – пусть не додумывает, а идет, к примеру, смотреть «Камеди Клаб»,тоже дело. И главное – ни в коем случае нельзя, чтобы читателю было грустно, больно,тревожно. Нельзя пытаться вдохнуть в текст смысл – не комильфо… А «чувства добрыелирой пробуждать» – установка, граничащая с тоталитаризмом: может, читатель не хочет,чтобы в нем пробуждали чувства?

    Иногда – когда этот, извините, дискурс используется умным и талантливымчеловеком, знающим, что и для чего он хочет написать, – рождается Фаулз. УмбертоЭко. Борхес. Павич. Или – пусть и с оговорками – Пелевин. Но это – если все-такиимеются цели, против которых активно выступает постмодернизм. Перенося акцент начитателя, автор, зовущий себя постмодернистом, попадает в ловушку, расставленнуюим самим: он перестает быть автором. Что остается в сухом осадке?

    Обо всем этом я думала, читая книгу Андрея Тургенева «Блокадныйроман. Спать и верить». Андрей Тургенев – псевдоним литературоведа и критика ВячеславаКурицына. Что ж, Тургенев – это звучит гордо. Претендует на классику. Кстати, ещеодин тезис постмодернизма: использовать классику в форме намека, упоминания (этим,по большей части изящно, пользуется Акунин).

    В романеТургенева фигурируют: классическая тургеневская девушка Варенька, классический злодейМаксим и множество второстепенных героев – классическая мама (так и хочется написать«матушка»), классический земской доктор, классический положительный герой Арвиль,классическая учительница-еврейкаинтеллигентка, классическая следовательница – садисткаи нимфоманка, классическая пронырливая соседка Патрикеевна и другие. Элементы классикив их характерах намешаны самые разнообразные: от немого кино до соцреалистическогоромана (так, Максим – типичный «шпиен» периода сталинской паранойи, отправляющийписьма Гитлеру в бутылках по Неве… вот и подростковый авантюрный роман пригодился).Тут же действует «хозяин Ленинграда» – Киров. В «романной» реальности Кирова неубили в 1934 году, да и другой это Киров – гнусный и могущественный советский барин,жрущий икру и балык в пору блокады.

    Книга претендует на авантюрный детектив – но детектив постмодернистский.Чего еще не трогал постмодернизм? Блокады. Вот, считай, потрогал… Галочка поставлена.

    Более всего книга напоминает лубок (правда, лубок «черный»). Ибонет другого жанра, возводящего примитивизм в главную ценность. Но нет, это не вполнелубок: в лубке есть живость и наивность – дыхание лубка. У Тургенева наивность ине ночевала – зато вымороченности и нарочитости хоть отбавляй. Голая следовательница,раздвигающая ноги перед заключенным, за которой подглядывают сексуально воспаленныеколлеги – это не наивно, а противно. Икра с балыком – и каннибализм. Трупы на улицах– и оргии власть имущих. Тут возникает вопрос, который постмодернизм, кривясь, отпихиваетв сторону: о допустимости не только этической, но и эстетической… Дело не в том,что нельзя «трогать святое»: трогать можно все. Вопрос в том – как? Лгать – каклгали в советское время, замалчивая и свирепствующее в Ленинграде того времени НКВД,и людоедство, и наглых «хозяев жизни», да и, наконец, главный вопрос: кто инспирировалблокаду? (И еще вопрос: что надо было сделать, чтобы ее не допустить?) Или писатьчестно и достойно – что даже в советское время удалось Лидии Гинзбург («Запискиблокадного человека»), Адамовичу и Гранину («Блокадная книга»)? Или же сделать однуиз чудовищных страниц истории – где и впрямь соседствовали подвиг и подлость, людии уроды – поводом для банального ужастика. Современный Тургенев выбирает последнийвариант. Отсюда – параноидальная идея двойного заговора, отрезанные куски человеческогомяса, тушение сигарет о голову заключенного и т.д., и т.п. Отсюда – и скомканностьфинала: никто из авторов «страшилок», кроме разве что Кинга в его лучшие годы, неумеет свести сумятицу ужасов в хорошо выстроенное целое. Отсюда же – отсутствиехарактеров: каждый герой выражает лишь одну черту – честность, интеллигентность,чистую доверчивость или же беспримесную злобу и садизм.

    Но Бог с ней, с нравственностью (коль уж постигла человека душевнаяглухота, то это всерьез и надолго), поговорим о форме. Еще в аннотации специальноотмечено, что роман печатается с авторской пунктуацией, орфографией и морфологией.Ничего страшного в этом нет: именно так были созданы неповторимый стиль Зощенкои Платонова. Вопрос – в чуткости эстетического слуха. Впрочем, он отказывает, подобноэтическому. И мелькают на страницах: «Я и огурца люблю», «Вареньку немного стыдило»,«она ждала и заламывала» (что заламывала – не сказано, пусть читатель интерпретируетсам, тем паче, и вариантов нет), «Зина слушала, распахнув» (что распахнув – остаетсязагадкой), «закручинилась резко брюхом», «все хаосом распоясалось», «грузили трупов»(страшное подозрение: может, у Курицына просто худо с винительным падежом?), «попробовавс голодухи, дуранда оказалась вкусной» (интересно, что попробовала дуранда?), «радияразбомбило» (опять этот проклятый винительный), «выпукнул» (не подумай худого, Читатель,это просто отрицательный герой что-то сказал), «трусил возвращения»… Особенно интересно,когда в описание блокады вклиниваются фрагменты из других времен, иных событий:цитаты из стихотворения Тарковского 1983 года, выражение «рояль в кустах», разошедшеесяблагодаря юмореске Горина и Арканова в 1966 году, и т.д. Зачем? А затем, что постмодернизмэклектичен. И каждый создает эту эклектику в меру своего ума, таланта и чутья.

    Трудно поверить, что умный и даровитый Курицын допускает это по наивностиили необразованности. Дело куда хуже: это эстетическая программа. Создание (впрочем,уже стократно созданной до него) эстетики на костях былого, «замаравшего себя» классическогомира максим, законов, правил. На костях «позорной» тяги к осмысленности. Но самоестрашное, когда развеселый стеб, как степ, отплясывается на костях погибших: учителей,врачей, тургеневских девушек, бесстрашных мальчиков. Увы, это не просто исчезнувшиеза ненадобностью в «постмодерновом» мире образы. Это те, кто умер тогда в блокадномЛенинграде. Простите нас, пишущих и читающих это. Простите, ибо «не ведаем, чтотворим».

    Добавить комментарий