• Пигмеи Пиндостана и все, все, все

    Вообще-то никакого Пиндостана, то есть Америки, в книге нет. И политики тоже нет. Если не считать политикой всю нашу жизнь, что, по сути, правильно. И пигмеев нет – если не считать пигмеями нас с вами. Прощание тоже весьма относительное: ни с политикой, ни с пигмеями (как вне, так и внутри себя) мы прощаться не собираемся. Они дороги нам как память. А вот песни есть – и их ровно пять. Песни в том смысле, в каком «Мертвые души» – поэма. Я бы назвала эту книгу хрестоматийным пионерско-октябрятским именем «Песня о Родине». С одним различием: если советская «Песня о Родине» – плод совокупного труда (слова, так сказать, союза писателей, музыка – союза композиторов), то эту книгу мог написать только Виктор Пелевин.

    Вообще-то я вот уже много лет Пелевина не читаю. На то есть причины.

    Первая в том, что очень не люблю ходить строем. А строй поклонников – один из самых злобных и косных строев, каким бы святыням ни поклонялся: шаг влево, шаг вправо считается побегом. Вовторых, некогда восхитившись рассказом еще никому неизвестного писателя «Принц из Госплана», потом взахлеб проглотив «Желтую стрелу» и «Чапаева и Пустоту», я мгновенно и жестко отринула претенциозный цинизм «ОмонаРа» и «Жизни насекомых». И в-третьих, главное: не люблю постмодернизма. Пожалуй, только для Умберто Эко делаю исключение. А Пелевин – при несомненном таланте и феерической фантазии – все-таки не Эко…

    Но ответственность перед тобою, уважаемый Читатель, заставляет брать в руки книгу, которую никогда не открыл бы по собственному желанию (например, Коэльо, свят, свят, свят…). И знаешь что? На этот раз эта ответственность сослужила мне добрую службу.

    Симфония «Песня о Родине» (или «П5») складывается из пяти частей… кстати, одна из них как бы и не о Родине, а о некоем абстрактном Востоке – с гуриями-путанами, гашишем и заказными убийствами… Впрочем, в нынешней России всего этого навалом.

    Вот, допустим, «Зал поющих кариатид ». Обколотые чем-то неведомым и покрытые малахитовой краской барышни подпирают нежными руками потолок некоего клуба для избранных. Работа у них такая, работа у них простая: стой да подпирай. И нету других забот. Укол придает барышням нездешнюю силу – и на то, чтобы служить «декоративно-эротическими элементами », и на то, чтоб не моргнув глазом исполнять причудливые прихоти кли ентов (например, в другом зале они работают не кариатидами, а «минетными ножками» стола). Правда, укол обладает побочным действием: превращает человеческих самок в самок богомола… Со всеми вытекающими. Но и это не главное. Главное – типажи. То, что называется «постчеловеки». Вот, например, мечта героини – олигарх Михаил Ботвиник, добившийся фантастических успехов благодаря усвоению боевого НЛП. Случайно ли ему дано имя шахматного чемпиона? Да нет, Пелевин, интеллектуальный багаж которого представляет собой увесистый чемодан (к коему прилагается маленькая барсетка с эмоциями), вряд ли не в курсе. Просто характер востребованной «головастости » изменился: интеллектуальный тихоня-гроссмейстер уступил место наглому хозяину жизни, в недалеком прошлом «братку». Из тех, кто уже снял малиновый пиджак, но еще носит «златую цепь на шее той». И кому уже мало умения врезать, вмазать, вдарить, пришибить и замочить, а надо оснастить сии нехитрые навыки метатеорией – боевым НЛП (за цитату, как и за ее необходимую редукцию, прошу прощения): «А вот когда находишь х.. за шкафом – это очень грамотно и тонко. Потому что тут мы имеем полный разрыв шаблона на подсознательном плане… Ну подумайте сами, откуда за шкафом х..? Только из подсознания. А вы в эту брешь сразу два новых х.. прокидываете для закрепления». (Эх, вспомнились мне знакомые, за три дня и энную сумму получившие диплом психолога, – они изъяснялись примерно так же. Только без купюр, как, впрочем, и Пелевин.) Но не устоял перед малахитовой самкой богомола Миша Ботвиник, да будет ему земля пухом… Видать, не панацея это – боевое НЛП.

    В рассказе «Пространство Фридмана » пародируется уже не смесь криминальных приемов с психологическими техниками, а смесь науки с современным российским бизнесом: ставится эксперимент, выявляющий возможность попасть в иное измерение. Причем зависит эта возможность от количества дензнаков, которым может обладать подопытный бизнесмен («баблонавт »). Свыше какой-то суммы – и ууух, вот она, «черная дыра». И если в «Кариатидах» со вкусом пародируется то, что классик назвал «смесью французского с нижегородским», то в «Пространстве Фридмана» Пелевин весело подпрыгивает на костях излюбленного в академических кругах тезиса об обязательной (и неустанно требуемой от всех бедолаг-диссертантов) связи теории с практикой. Особенно забавно воплощающейся в жизнь культурологами… Впрочем, и у физиков, видать, не все так просто.

    Самый озорной рассказ книги – «Некромент». Он посвящен горестной судьбине генерала ГАИ (или, как теперь говорят, ГИБДД), которому было недостаточно «генералить». Он мечтал генерировать идеи. Ему хотелось внести в мировое целое лепту высокой русско-арийско-евразийской духовности – с соответствующей этикой и эстетикой. Что немедленно отразилось на деятельности родного ГАИ (я по старинке, ничего?). Ох, какие это были инновации – завидки берут! Знакомо-то знакомо, но такого величия мы не видывали! От плаката «Способы маскировки татаро-монгольской и еврейской пехоты и конницы» до идеи подчинения ГАИ святой мученице Георгине, погибшей под римской колесницей: «Стоит на режимной трассе постовой с багряным бантом и портретом святой Георгины. Останавливается роскошное авто с георгиевской ленточкой… И происходит служебный разговор. А в это время георигиевская ленточка и георгиновый бант качаются друг напротив друга, словно бабочка и цветок, которые вот-вот окончательно срифмуются ». В общем, генерал оказался не так просто, а с задатками. Не останавливался. Развивался под неусыпным влиянием духовного наставника Дупина (читай: Дугина), а также политтехнолога Гойды Пушистого, в ком – случайно ли? – промелькивают черты Глеба Павловского. Но сверхзадача героя была гораздо масштабнее: наделить резиновых «лежачих полицейских» духом, а именно «тонкими телами» юных служителей общественного порядка… Каким образом? Самым прямым. Привыкли тут, понимаешь, к экивокам… А ведь сотрудники ГАИ славятся не только выправкой и даже доблестью, но и прямотой.

    Похоже, прямота – самое ненавистное для Пелевина человеческое и писательское качество. Он покружит, изящно обогнув принцип, надменно покосится на идею, низринется с вершин буддийского спокойствия для того, чтобы коршуном ухватить кусочек идеологии и раскурочить его острым клювом, – и вновь поднимется в свое «нигде и никуда». Где нет ни Дугина, ни нейро-лингвистических «программистов», ни олигархов, ни продвинутых студенток, работающих кариатидами. Словом, политических пигмеев родимого Пиндостана (не путать с американским). Где – страшно подумать! – нет даже ГАИ. А что есть? Да так, ничего особенного. Покой и воля. Воля смеяться над тем, что действительно очень смешно.

    Добавить комментарий