• О проблеме некрофилии в отечественном искусстве

    Искусство, как и сама жизнь, многогранно, многовоздейственно и многослойно. Мы знаем трагедию, драму, комедию, смешанные жанры (например, трагикомедию или трагифарс). Что же заставляет художника обращаться к тому или иному жанру? Любовь и жизнь, любовь и смерть. Либо просто смерть… Попробуем разобраться или хотя бы подступиться к этой проблеме.

    Некрофилия, или Способ построить коммунизм

    – Прошедшая (вероятно, прошедшая) советская эпоха создала не только новую человеческую формацию под названием «советский народ», но и новые художественные жанры. Порою одна пьеса могла стать жанром сама в себе, например «Оптимистическая трагедия» Всеволода Вишневского – герои гибнут, но дело их живет. Бред же чистой воды?

    – Я бы сказал – осознанный бред, обслуживающий идеологию. Но пьеса-то неплохая, со здоровой долей советской порнографии. Женщинакомиссар восклицает: «Ну, кто еще хочет комиссарского тела?..» – застрелив предварительно домогавшегося ее анархиста.

    – Понимаю: не изнасиловать, но влюбиться. А влюбившись – постараться отдать жизнь за нее и революцию. Этакая революционная Клеопатра. Еще очень любил Всеволод Витальевич перетопить своих героев, как котят: старушка – брезент – за борт. А вспомни «Мы из Кронштадта» – опять камень на шею.

    – Был такой грех. Здесь, пожалуй, речь идет о некрофилии в искусстве. Государство пыталось через обслуживающих его художников привить плебсу влечение к смерти во имя будущего.

    – Понятно: «Это даже хорошо, что пока нам плохо». Я очень люблю славные, такие чудесные смерти в кино. У Михаила Калатозова в картине «Летят журавли» – ну точно, думаешь, Баталов умер. Не его герой, а сам Алексей Баталов. «А зори здесь тихие…». Как Лена Драпеко в болоте тонула: «Торопилась я»… Одна, вторая, третья… И не прошли они, ну, фашисты. А девкито погибли. Безутешно так, безвременно. Отомстить бы кому угодно за все! А «Баллада о солдате» Григория Чухрая? Мальчик погиб, солдатик. Алеша Скворцов! Мать одна осталась. Кого бы убивать прямо сейчас – пусть нам только покажут! И гордость сразу, гордость. «Вставайте люди русские, на славный бой, на смертный бой». Родина-мать зовет. «Не встанем, мамо. Умрем, а не встанем», – отвечают запорожцы.

    – Хорошие примеры. В кино только Штирлицу повезло, наверное.

    – А в Беларуси современной есть что-нибудь такое «мертвенькое»? Чтобы ненависть вызывало к соседям, к супостатам всяким?

    – Отчего ж нет. Весь «Партизанфильм». В живописи ярчайший пример – талантливейший художник Михаил Андреевич Савицкий, его цикл «Цифры на сердце» (или «Лiчбы на сэрцы»)…

    – Ну, это действительно святой человек. Пережил концлагеря и нашел в себе силы картины писать про это – чтобы помнили.

    – Его «Единодушие»…

    – Не помню, что-то.

    – Это выступающий Ленин.

    А при чем здесь некрофилия?

    – Как при чем? Ленин же выступает перед народными массами! Настраивает их на убийство: «Кто не с нами – тот против нас».

    – Я, кстати говоря, был на встрече Михаила Андреевича со студентами. Он с такой черной иронией рассказывал о бегающих с гружеными тачками узниках. Быстрей, быстрей. Из репродукторов звучал Вагнер. Охранники лагеря называли этих узников «поющими лошадьми». Видимо, уже тогда Михаил Андреевич задумался об искусстве и смерти, или о смерти в искусстве, или о смерти искусства. Но почему все время нужно изображать смерть? Ни черта не понимаю. Зачем это все?

    – Как зачем? Ради строительства фашизма или национал-социализма. Ради строительства коммунизма. Ради мира во всем мире, наконец. Работа почти за бесплатно ради эфемерного будущего – тоже своего рода некрофилия.

    – Ужас какой. Призрак бродит по Европе. Призрак отца Гамлета.

    – Ты не далек от истины – вот «Тит Андроник» Шекспира. Пьеса очень созвучна сегодняшнему времени и желаниям зрителей. Эффектное нагромождение кровавых ужасов: 14 убийств, 34 трупа, 3 отрубленные руки и… один отрезанный язык. На сцену снова возвращается изображение казней. Отрубленные головы снова в моде!

    Мы не умрем

    – Вспомнились слова Владимира Семеновича Высоцкого: «Мы не умрем мучительною жизнью, мы лучше вечной смертью оживем». Но это только для тех, кто погиб геройски.

    – Вот-вот, это слова, льющие воду на мельницу некрофилии. Талантливые слова, подталкивающие к массовому героизму. А если перед тобой враг, то ты, конечно же, насадишь на штык врага, а не своего товарища из заградительного батальона, подпирающего твою спину пулеметом.

    – Да, при недостатке героизма стреляют в спину.

    – Вот и появляется стела или памятник штыку.

    – Скульптор имеет в виду, что винтовка и человек, держащий ее, где-то в земле, еще глубже, чем картошка?

    – Образно говоря – да. Белорусская скульптура пользуется такими символами.

    – Я вспомнил, что в детстве, когда нас, школьников, первый раз привезли в Волгоград на Мамаев курган, меня поразила пятиметровая рука с горящим факелом, торчащая как бы из-под земли. Вокруг руки выложены трещины из всяких композитных материалов.

    – Прекрасный пример. Мемориальный комплекс, построенный под руководством именитейшего скульптора Евгения Викторовича Вучетича. Память атеистов всегда находится под землей. Чья это рука? Погибших героев, взывающих к мести и памяти? Смотришь на свои живые ручки и понимаешь, что ты – мелкая недодавленная блошка по сравнению с мертвыми олимпийцами войны. Но пришло твое время принять этот вечный огонь вечной войны и замереть в камне, сгорев в самолете или в деревне, утонув в подводной лодке или бросившись под танк! Или просто оказаться повешенным в Александровском парке. Оставив после себя только следы на черном мраморе.

    – Меня аж в пот бросило. Уф. Как жить стыдно без подвига и борьбы!

    А судьи кто?

    – Но, слава богу, белорусские некрофилы – не первые… Так что – художники должны выдавливать из себя некрофилию по капле?

    – Ты знаешь, как говорил мой любимый преподаватель в Ленинградской академии искусств, главное – определиться с терминологией. Термин «некрофилия» чаще всего используют психиатры, но я его переношу и на искусство. Некрофилия – это страстное влечение ко всему мертвому. Здесь очень важна именно установка на силу.

    Страсть делать живое неживым. Можно вспомнить работы Эриха Фромма, Симоны Вей… Но в отличие от Тамерлана, Гитлера или Сталина художник не может позволить себе расчленять живые структуры.

    – То есть если у художника есть тяга к садизму и смерти, то он подтягивается к кому-нибудь из вождей и начинается совместная гнилая работенка?

    – Примерно так. Но иногда и сильные мира сего замечают художника, льнущего к кормилу. Хорошо обслужил – получи деньги, звание, мастерскую и т.п. Кстати, поэтому в советский период сюжетно-тематическая картина поглотила бытовые, исторические и другие жанры. КПСС и ее руководители были, разумеется, главными героями произведений.

    – Да, все было в портретах. Даже деньги. Идеализация и романтизация партийных бонз: «Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше», – сказал Владимир Владимирович Маяковский, а сам взял да и застрелился.

    – Да, не поплыл…

    – А Чапай не доплыл…

    Последнее слово

    – Мрачноватая картина получается. Если задуматься, искусство, останавливая мгновение, повествует об уже ушедшем, о неживом. Говорить об этом – беда. Не говорить – другая беда.

    – Нужно говорить. Важно говорить. Хотя бы потому, что «вначале было слово». Все кругом – пустыня, и только в сознании твоем оазис.

    – Че-то не чувствую. Может, плохо поливали. Пострадал от мелиорации.

    – Да нет. Просто это не вся истина. Человек вообще, и художник в частности, ощущает полноту жизни, только когда он кому-то нужен. Если ты нужен миру, значит, и мир нужен тебе. И наоборот.

    – Может, где-то здесь и порылась собака. Творить не для Бога, а для людей?

    – Конечно. Искусство должно быть гуманным. А не всякие там червячки, кучи мусора… То, что называлось «чернухой»… Не нужно отрезать садовыми ножницами лапки желтым цыпляткам на белом рояле. Не нужно пугать людей. Они и без того напуганы.

    – Вот это точно. Надо расправить плечи. Якуба Коласа перечитать. А то живем в Белой Руси, среди белых рос. А так, чтоб хорошо посмеяться или поплакать очистительно, так пока и не над чем. Серость какая-то.

    Добавить комментарий