• Красавица или чудовище?

    Намедни в «Закрытом показе», на трансляцию которого расщедрилось ОНТ, под предводительством умницы Гордона обсуждался фильм Татьяны Архипцовой «Мой муж – гений». Не знаю, как с мужем Архипцовой, а муж Коры Ландау, по мемуарам которой и снят фильм, – стопроцентный гений. Это ясно даже мне, в годы туманной юности имевшей весьма нетвердую «тройку» по физике. Да, Ландау интриговал даже нас – сирых и убогих «незнателей» физики. Потому что и впрямь был гением. И здесь речь не только о Нобелевской премии – речь о гениальности как принципе жизни. Усиленно муссировались слухи об остроумии Ландау; о его диссидентстве; о том, что при всех «прижимах» он умудрялся жить, как хотел, и говорить, что думал.

    Были и куда более «темные» слухи о нестандартном понимании любви и брака. Мол, ни одну не пропускал, и, подумайте, жена была в курсе! Впрочем, тоже мне невидаль – посмотрите на наших гламурных кумиров: все изменяют, все в курсе, и делом чести (впрочем, это слово мало сюда подходит) считается пропиарить себя как «роковую женщину» или «настоящего мачо». Вон недавно было тоже смешное зрелище: Ксюша Собчак упрекала белую лыбедь Волочкову в том, что та прилюдно полощет свое нижнее – и весьма грязное – белье. Ммм… дело не в том, кого упрекали: с кроткой Настей всея Руси все ясно. Вопрос в том, кто упрекал. Потому что с Ксюшей из плюша тоже ясно все. Но это я отвлеклась: уж больно смешное зрелище, грех не упомянуть…

    Ландау не был мачо – и, к счастью, фильм оказался пусть глупым, но не настолько, чтобы представлять академика в облике советского Бандераса. Напротив, перед нашими глазами предстает милый несуразный неудачник в исполнении едва ли не самого тонкого актера современности – Даниила Спиваковского. Неудачник настолько, что «нобелевка» подоспела ровненько тогда, когда была уже ни к чему – после страшной аварии зимой 62го, которая навсегда лишила Ландау науки, а науку – Ландау. Неудачник настолько, что всю жизнь прожил рядом с Корой.

    «Кора Ландау» – это звучит. В девичестве – Конкордия Терентьевна Дробанцева. Это уже похуже, не так ли? Смотришь на фотографии – роковая женщина, Кора Ландау! Читаешь мемуары – ну Терентьевна-Терентьевной… Можешь сам проверить, Читатель (см. здесь). Кто-то из великих советских физиков, кажется, Капица, сказал, что чтение этих мемуаров – все равно, что купание в ванне с дерьмом. Но мы – более «продвинутые»: наша нравственность представляет более подвижную, нежели у Капицы, категорию. Нас изрядно воспитали Настя, Ксюша и иже с ними. Чему удивляться? Тому, что академик Ландау заключил с женой своеобразную конвенцию, названную им «пактом о ненападении»? Мол, я со всеми – и ты со всеми, а в остальное время дружим душами и телами… Впрямь ли это такое безумное «откровение», о котором на протяжении 50 лет надо шушукаться по углам, а в пору гламурной гласности снимать фильмы? В конце концов, и часть французских просветителей проповедовала нечто подобное. Широко известна и «теория стакана воды», активно поддерживаемая сподвижницей Ленина А.М. Коллонтай. Не будем уж о битниках, «детях цветов», семьях-коммунах и, тем более, о перманентно навязываемом современными СМИ промискуитете. То, что страшно возмущает прелестных седеньких старичков – учеников Ландау, а именно его погибшая честь, увы, потеряло актуальность. Вопрос, дебатируемый на «Закрытом показе», – можно ли порочить Ландау, выливая на зрителя ушат помоев о его личной жизни, – меня не шокирует и ответ на него не интересует. Чего уж там – «порочить»? Говорить об этом можно. Раз уж можно так жить. Вопрос в другом – как говорить?

    Именно тут «собака порылась», как некогда выразился известный политический деятель (я имею в виду М.С. Горбачева, если кто не знает). В основу фильма легли почти исключительно мемуары Коры Ландау-Дробанцевой. Женщины, мягко говоря, не очень умной и отнюдь не интеллигентной. Именно поэтому герои ее воспоминаний – Женьки, Лельки, Зинки, Судаки и прочие персонажи из песочницы. Именно отсюда склочный, базарный тон этих мемуаров. Оттуда же – язык коммуналки. Похоже, эта дама автоматически вступала в конфликт со всеми, кто претендовал на время и интерес ее «Дауньки» (не путать «Дау» – как звали Ландау друзья – с «дауном»; впрочем, в исполнении Коры эти прозвища вполне взаимозаменимы). Под «всеми» я разумею не только дам. Беда Коры – не в болезненной ревности (здесь ее можно понять и даже посочувствовать ей), а в отсутствии личности как таковой.

    Допускаю, что Ландау изменял бы и умной, тонкой, интеллигентной женщине. Но сомневаюсь, что эта женщина подписала бы такой «пакт» и вела бы столь унизительную жизнь. В конце концов, «ты царь, живи один». Эта – подписала. И сдается мне, что не от большой любви – от скудоумия. И пусть он – стократ гений. Вопрос, собственно, не в том, кем является ОН, вопрос о том, что позволяешь делать с собой ТЫ. Нет, я вовсе не осуждаю Кору за то, что она продолжала жить с Дау. И даже за то, что она сочинила эти площадные мемуары. Я вообще ее не осуждаю. О другом речь – о чувстве собственного достоинства, которое я по старинке считаю последним (а то и единственным) прибежищем интеллигента. Оно, это чувство, может позволить жить с человеком, терпя измены. Но оно не позволит извлекать из измен мужа бонусы – например, бонус свободомыслия: «Мол, такие вот мы, Ландау, нетипичные и нестандартные. Вот ради чего я терпела». Он и впрямь нетипичен и нестандартен.

    Его вселенная – наука. Вселенная Коры – кухня и гостиная. И в этом нет дурного! Но, увольте, читать про то, что и когда ел Ландау; про то, как, где и с кем он спал; про то, как она отважно боролась с чудовищем во плоти – «Женькой» Лившицем, соавтором Ландау; про то, сколько муж зарабатывал и что ей дарил – просто-напросто скучно. Читывала я прежде воспоминания жен – и блистательный «Курсив мой» Берберовой, и злобно-талантливонесправедливую «Вторую книгу» Надежды Мандельштам, и одинаково примитивные мемуары законной и «незаконной» жен Пастернака – но никогда еще я не читала ничего, равного по бессмысленности и скуке. Помнится, еще Вольтер говорил: «Когда чернь берется рассуждать – все пропало». Тот самый случай. А когда чернь сводит счеты – с большинством недругов посмертные… Об этом мудро сказал анонимный, но бесспорный белорусский классик: «Хавайся ў бульбу».

    Подброшу в этот костер еще одну мыслишку… Мнения «обсуждантов» разбежались не только по поводу, можно ли было снимать этот фильм, но и по поводу, вправе ли гений так вести себя… Речь не об измене – об унижении. Некая многоумная дама сообщила, что у «гениев другая биохимия», потому, мол, и вправе. Ничего не знаю о «другости» этой биохимии, знаю одно: гений может быть однолюбом и человеком предельной скромности (вспомним хотя бы Сахарова или Лотмана), а обычный человек может вести себя как хам. То ли потому, что возомнил себя гением, то ли по менее «высоким» причинам.

    Единственное, что я знаю точно: никому не дано право размазывать другого человека физиономией по столу. Исключения возможны лишь в том случае, если тот, другой, подписывает подобные «пакты»: «Р-р-размажь, ну р-р-размажь меня». И тогда этому «другому» остается одно – писать мемуары о безумной любви и свободомыслии, проявляющемся исключительно в постели: иные виды свободомыслия этому «другому» просто недоступны. Тогда вся рефлексия по поводу гениальности мужа сводится в «праве на койку».

    И еще. Есть в мировой литературе ненавистный мне персонаж – Джейн Эйр. Это из разряда принципиально несчастных, обожающих свое несчастье, холящих его и лелеющих. Создается впечатление, что они вздыхают полной грудью, лишь когда предмет их мечтаний – выдуманный ли Рочестер или реальный Ландау – оказывается в инвалидной коляске. Вот когда приходит их времечко, как говорил малыш у Чуковского, «твою швейную машинку вертеть» – в смысле «коляску катать» и затоплять несчастного в своем елее. И не сбежишь от них никуда… Бедный, бедный Ландау.

    Вот и все. Что, дорогой Читатель? Ты спрашиваешь о фильме? Увы, ничего не могу сказать. За отсутствием оного.

    Добавить комментарий