• Какашка как апофеоз

    Не помню, делилась ли я с тобою, Читатель, заветной микротеорией: истинным и последовательным феминистом может быть только мужчина. Умный, разумеется. Ибо не склонен бросаться в крайности, непредвзят и способен уважать женщину.

    Впрочем, теория – с прорехами. Не все мы, женщины, склонны к эмоциональности и максимализму. И, увы, далеко не все мужчины обладают зрелым, сдержанным, неистерическим умом – даже при самых похвальных намерениях. Последнее доказал феминистский фильм испанца Хулио Медема «Беспокойная Анна», намедни показанный в рамках октябрьского «Киноформата».

    Красноречив уже пролог. Страшный ястреб (подстрекаемый жестокими мужчинами) с налета убивает белую голубицу… И уж потом развивается собственно действо на тему «борьба Добра (белая голубица по имени Анна) со Злом (плохие мужчины)». Итак, юная Анна живет на Ибице вместе с папой. Таких, как этот папа, некогда называли «бич», что расшифровывается как «бывший интеллигентный человек», то есть человек, опустившийся из самых высоких соображений. Анна любовно называет его монстром, но мы-то знаем, что он нежен душою, и отношения его с дочерью теплы – вплоть до внятного намека на инцест. Но это только кажется: отношения самые духовные, а образ жизни – так и вовсе «раздуховный».

    Вплоть до отказа от коварной, злой и бесконечно «мужской» (или, как говорят гуманитарии, «маскулинной») цивилизации. Живут они в пещере над морем, где Анна пишет картины, а папа услаждает ее слух мудрыми речениями, как то: «Человеческая история – это цепь жестокостей, зверств и несправедливостей. Часто мне бывает стыдно за род людской». Оригинальностью тут, увы, не пахнет, но банальность, изреченная не в гостиной, а в пещере, почему-то немедленно приобретает статус истины. Итак, прелестная Анна (а юная актриса Мануэла Вельес и впрямь прелестна) пишет картины и купается нагишом. Последнее, несомненно, придает фильму очарование – есть здесь нечто первозданно-земное.

    Правда, уже в первых кадрах возникает мысль: что-то это до боли напоминает. А-а-а, вот что! Уже позабытую Анастасию, умывающуюся росой и голяком бегающую вокруг кедров (помнишь, Читатель, был такой модный персонаж лет восемь назад). Но есть и отличие: Анастасия вещала – Анна орет. Причем распах ее рта настолько совершенен, что видно гланды. И кажется, что вот-вот откроется красочный вид на пищевод, желудок и, чего доброго, кишечник. Однако этому находится внятное объяснение: орет она потому, что «видит» жуткие картины убийства женщин злыми и страшными мужчинами, придумавшими войну. Недаром, ох недаром подруга Анны Линда изрекает очередную высокую сентенцию: «Все мужчины – насильники, а все женщины – шлюхи».

    Не правда ли, похоже на народную мудрость отечественного разлива: «Все мужики – сволочи, а все бабы – …»? Замолкаю… Но мы отклонились от сюжета. Откуда ни возьмись появляется изящная пожилая красавица с маркиз-де-садовским именем Жюстин (великая Шарлотта Ремплинг, которой играть нечего по той причине, что характера у ее героини не предусмотрено) и увозит Анну в Мадрид – учиться живописи. Там к Анне приходит первая любовь. Ее предмет – бербер Саид, выросший в лагере в Сахаре: туда вытеснила его сородичей злая марокканская военщина. При таком печальном детстве Саид на удивление талантлив и интеллектуально развит: в свои юные годы он откуда-то знает уйму языков, изучает биологию, играет на гитаре и пишет картины – словом, на все руки мастер. И не только на руки: любовные сцены занимают много утомительноподробно-потных и звучных минут.

    И все хорошо, и даже монструозный, но душевно щедрый папа Анны одобрил произошедшую дефлорацию дочери, назвав это «лучшим на свете» (за дословность не поручусь, но суть передана верно). Любовь кончается во время очередного Анниного приступа ора: Саид исчезает в неизвестном направлении. И тут «в кустах случайно появляется рояль»: рядом с Анной оказывается молодой психиатр, проделывающий с ней снова и снова процедуру возрастной регрессии. И Анна узнает, что смятение ее души – результат предыдущих воплощений. Все ее прежние инкарнации – убиенные женщины. Вестимо, убиенные мужчинами. В их числе – и берберская мать Саида (вот от чего сбежал юноша – от инцеста! А ведь досужие психоаналитики говорят, что мужчина частенько ищет в своей возлюбленной мать.

    Ошибаются: и среди мужчин бывают непорочные люди). И еще некая индейская жрица. И еще кто-то там во льдах замерзает. Тогда Анна прыгает в яхту (браво! в кустах притаился и второй рояль!) и плывет не куда-нибудь, а в самый центр маскулинной (глобализирующей, вестернизирующей, моновекторной – нужное подчеркнуть) цивилизации – в Нью-Йорк. Там ей удается хитро увлечь некоего Хоука (в переводе – «Ястреб», вот она перекличка!) – гнусного американского вояку, развязавшего войну в Ираке.

    Выглядит он так, что с первого взгляда ясно: циничный одновекторный глобалист. Словом, все человеческое ему чуждо. Не чуждо лишь животное, что он и порывается доказать Анне.

    Но просчитался коварный! Не на ту напал! Тут-то и наступает апофеоз фильма: Анна побеждает врага. В самый пикантный момент, сопровождающийся не менее пикантной позой, она испускает на физиономию гнусного зверочеловека… какашку. Обычную, незамутненную рефлексией какашку. А что еще может сделать слабая женщина? Ни холодного, ни горячего оружия при ней нет. А есть лишь содержимое кишечника, видимо, юношески-здорового, если срабатывает он по собственному велению, по Анниному хотению. Или она долго и сознательно копила?

    Впрочем, главная функция какашки – иная. Она должна продемонстрировать не просто хорошую работу юного организма. Она призвана выказать…что? Наверно, протест против глобализации. Или презрение к врагу, затевающему брато… в смысле – сестроубийственные войны.

    А может, она символизирует глубинную суть Хоука (вроде бы режиссер по первому образованию психоаналитик, ему и карты в руки)? Или же какашка – символ наивной незапятнанности Анны? Врать не стану: не знаю. Больно многозначная какашка оказалась. В любом случае эффект был достигнут: зрители возрадовались. Их можно понять: смелость и незакомплексованность Анниного протеста не может не вызвать восхищения. Как, впрочем, и великолепная работа ее кишечника. И я попыталась подавить робкое подозрение, что Анна просто-напросто не дотерпела.

    Есть в современной философии такое понятие – «симулякр». Означает оно правдоподобное подобие, подделку вместо оригинала. Это когда идея банализируется, уродуется, умерщвляется – а видимость идеи остается. Видимость, под которой пустота. Рамка без картины. Рифма без поэзии. Гламур вместо красоты. Тогда идея перерождения душ превращается в тему для «ужастика», убийство и унижение целых народов – в повод для ходульной агитки; банал выдается за сокровище мысли, а «обнаженка» – за изыск. Тогда протест против несправедливости выражается в какашке.

    Фильм заканчивается на высокой ноте. Избитая зверочеловеком, но победившая свою карму Анна идет по улицам весеннего солнечного НьюЙорка и смеется во весь рот. Не без участия гланд, вестимо. Ей впервые в жизни по-настоящему хорошо. А мне почему-то печально.

    Добавить комментарий